Во время сезона дождей рассказчик вместе с тюремными чиновниками и стражниками сопровождает осуждённого к виселице. Утро начинается как привычная процедура: заключённого связывают, охрана готова, начальник тюрьмы торопит надзирателя, потому что до завершения казни другим узникам не подадут завтрак. Даже случайно ворвавшаяся во двор собака воспринимается как помеха, задерживающая порядок действий.
Перелом наступает на мокрой дороге. Связанный человек делает шаг в сторону, чтобы обойти лужу. Этот простой жест заставляет рассказчика увидеть в осуждённом не объект тюремной процедуры, а живого человека: его тело работает, разум замечает окружающее, он по-прежнему выбирает, куда поставить ногу. До этого рассказчик не вполне понимал, что означает казнить здорового человека, который ещё участвует в общем мире.
Отсюда возникает главное нравственное напряжение эссе. Через несколько минут жизнь осуждённого будет прекращена, хотя в данный момент она продолжается во всех обычных проявлениях. Для рассказчика казнь означает не отвлечённое исполнение приговора, а исчезновение отдельного сознания и целого мира, который этот человек воспринимает. Никакая формальность не устраняет этого разрыва между живым человеком и решением убить его.
У виселицы осуждённый повторяет имя своего Бога — «Рама». Пока он кричит, собравшиеся ждут сигнала начальника тюрьмы. Его крики отмеряют остающееся время, и напряжение становится общим: окружающие хотят, чтобы казнь скорее закончилась. По команде рычаг приводят в действие, и двор погружается в тишину.
Сразу после смерти настроение меняется. Начальник тюрьмы объявляет, что с осуждённым «всё в порядке», смотрит на часы и радуется, что дело завершено. Стражники возвращаются к заключённым, которые завтракают рисом. Участники казни чувствуют облегчение, оживляются, обсуждают прежние случаи и смеются над рассказом о сопротивлявшемся приговорённом.
Оруэлл не объясняет этот смех как продуманную жестокость: рассказчик замечает, что люди, кажется, сами не знают, над чем смеются. Но резкий переход от осознания человеческой жизни к шуткам и виски показывает, как быстро участники восстанавливают повседневный порядок. Эссе соединяет краткое нравственное прозрение с неудобной сценой коллективного облегчения: казнь прекращает жизнь одного человека, а для остальных вскоре становится завершённым делом.
