Александр Солженицын рассматривает «Петербург» Андрея Белого как амбициозный, но крайне неоднородный эксперимент, который порвал с традицией русской прозы XIX века. В своей критической статье он отмечает, что Белый стремился создать нечто принципиально новое, используя ритмизованный, почти орнаментальный язык, однако этот путь привёл к изнурительному многословию и постоянным повторам, которые сегодня воспринимаются скорее как литературный экспонат, чем как живое повествование.
Основная претензия критика заключается в патологической неровности текста. Солженицын указывает на то, что за яркими, порой гениальными пейзажными зарисовками Петербурга скрываются нелепые сюжетные ходы и «теософский бред», который навязывается персонажам. Автор романа, по мнению Солженицына, слишком увлечён эрудицией и заимствованиями из Достоевского, Гоголя и Пушкина, что лишает произведение целостности и делает чтение тяжёлой работой, вызывающей у читателя смесь досады и вынужденного восхищения.
Солженицын детально разбирает образную систему романа. Он отмечает, что попытка Белого свести терроризм 1905 года к личной психической патологии персонажей выглядит как упрощение исторического процесса. Тем не менее, критик признаёт удачу в изображении Аполлона Аблеухова — сенатора, который, вопреки карикатурному замыслу автора, в финале становится наиболее человечным и сострадательным героем книги.
Особое внимание уделено языковым особенностям. Солженицын критикует «буйный и нервозный» поток слов, обилие уменьшительно-ласкательных суффиксов и искусственную инверсию, которые часто затемняют смысл. Он считает, что ритмика в «Петербурге» вторична и неустойчива, а «новаторство» автора — это попытка скрыть косноязычие искусственно сконструированным языком. Тем не менее, он отдает должное мастерству Белого в создании импрессионистской атмосферы города, где туманы, гниль и призрачные огни становятся почти осязаемыми.
В завершение Солженицын характеризует «Петербург» как талантливый, но болезненно неуравновешенный черновик, которому не хватило соразмерности. Он подчеркивает, что книга остается любопытным памятником эпохи, требующим от читателя огромного терпения, но не предлагающим той глубины, на которую претендовал сам Андрей Белый в своих дневниковых записях.
