В этой части своего масштабного труда Пьеро Скаруффи детально рассматривает период, когда джаз превратился из регионального феномена в национальную музыкальную индустрию США. Автор начинает с Чикаго 1920-х годов, где «Великая миграция» и эпоха сухого закона создали уникальную среду для развития джазового солирования. Здесь акцент смещается с коллективной импровизации на индивидуальное мастерство, а гангстерские клубы становятся неожиданными катализаторами популярности жанра. Особое внимание уделено фигуре Бикса Бейдербека, чья неортодоксальная техника и лиризм заложили фундамент для многих последующих поколений белых джазовых солистов.
Далее Скаруффи переносит фокус на Нью-Йорк, ставший эпицентром страйд-пианино. Автор подробно описывает, как гарлемские пианисты, такие как Джеймс Джонсон, Фэтс Воллер и Вилли «Лайон» Смит, синтезировали регтайм и блюз, создав «оркестровый» звук фортепиано. Этот стиль стал важным мостом между джазом и классической традицией. Параллельно с этим в Гарлеме зарождался феномен биг-бендов. Флетчер Хендерсон и Дон Редмен совершили революцию, внедрив партитуры, которые сохраняли дух импровизации, а Дюк Эллингтон довел этот формат до уровня высокого искусства, превратив трехминутные композиции в глубокие тональные поэмы.
Автор подчеркивает, как радио и легализация алкоголя после 1933 года изменили ландшафт индустрии, сделав джаз национальным достоянием. В этот период белые оркестры, такие как коллективы Бенни Гудмена и Томми Дорси, адаптировали джазовый язык для массовой аудитории, что привело к эпохе свинга. Скаруффи критически оценивает роль Пола Вайтмена, называя его «королем джаза» лишь номинально, и противопоставляет его коммерческий подход более глубоким экспериментам черных музыкантов.
Книга также затрагивает развитие джаза в Канзас-Сити, где сформировался более простой и блюзовый стиль, ставший базой для оркестра Каунта Бейси и инноваций Лестера Янга. Автор подробно описывает переход к бибопу как экзистенциальную реакцию музыкантов на коммерциализацию свинга. Бибоп, по мнению Скаруффи, стал музыкой для элиты, интеллектуалов и исследователей, где ритм-секция обрела свободу, а солист — статус философа. В финале части автор подводит читателя к зарождению кул-джаза и хард-бопа, показывая, как джаз начал дробиться на множество направлений, теряя доминирующую позицию в индустрии, но обретая невероятную художественную глубину.
