В своей фундаментальной работе Борис Гройс переосмысляет советский культурный проект XX века, отказываясь от привычного противопоставления авангарда и социалистического реализма. Автор утверждает, что сталинская культура не была простым возвращением к традиционализму или «впадением в варварство», а стала логическим завершением авангардного стремления к радикальному переустройству мира. Если авангардисты мечтали о создании нового человека и новой реальности, то сталинский режим реализовал этот проект на практике, используя тотальный контроль как инструмент художественного созидания.
Гройс вводит понятие «Gesamtkunstwerk» (законченно-единое произведение искусства) для описания советского государства. В этой системе партийное руководство берет на себя роль художника, для которого весь мир — от экономики до быта — является податливым материалом. Автор показывает, что соцреализм унаследовал от авангарда саму волю к власти над реальностью, но сменил методы: вместо футуристического разрушения старых форм он выбрал стратегию «овладения» классическим наследием, превращая его в идеологический инструмент.
Ключевая мысль книги заключается в том, что советский коммунистический проект был попыткой преодолеть «природу» и создать абсолютно искусственную конструкцию. Гройс анализирует, как эта воля к искусственности привела к конфликту между индивидуальной художественной практикой и государственной властью. Он подчеркивает, что репрессии и террор были не случайными побочными эффектами, а частью логики борьбы за право быть единственным автором «нового мира».
Автор также уделяет внимание послесталинскому периоду и современному искусству, в частности московскому «соц-арту». Он показывает, как художники 1970-х годов, работая с советской символикой, начали рефлексировать над структурой утопического воображения. Для них соцреализм стал не просто историческим прошлым, а языком, который можно иронично цитировать, обнажая его внутренние механизмы и скрытое родство с западными модернистскими практиками.
В финале Гройс подводит читателя к мысли, что советский эксперимент был началом новой эпохи политического воображения, где искусство политики трансформируется в политику искусства. Книга не является историческим нарративом в привычном смысле; это глубокое философское исследование того, как утопические идеи, воплощенные в жизнь, меняют саму структуру реальности и восприятия человека, оставляя после себя сложное наследие, с которым культура продолжает работать до сих пор.
