В своем критическом этюде Солженицын разбирает фильм «Андрей Рублев», рассматривая его как показательный пример того, как современный автор пытается использовать исторический материал для трансляции актуальных политических идей. Солженицын утверждает, что Тарковский и Кончаловский, действуя в рамках советской цензуры, применили распространенный прием: критику режима через «дальний крюк», проецируя современное недовольство на далекое прошлое. По мнению автора, такой подход неизбежно приводит к искажению истории и непониманию духовного стержня эпохи.
Основная претензия Солженицына заключается в том, что режиссер лишил образ Рублева его главного содержания — веры и иконописного мастерства. В фильме монах предстает как типичный советский интеллигент, отделенный от народа и разочарованный в нем, а не как человек, чье творчество было служением Богу. Автор отмечает, что в картине полностью отсутствует атмосфера православной Руси XV века, замененная рядом уродливых жестокостей и «вампукой» — ложно-русским стилем, который лишь укрепляет западную публику в представлении о дикости и низменности русского народа.
Солженицын подробно разбирает эпизоды, которые кажутся ему фальшивыми: от неверной трактовки обета молчания до придуманной сцены убийства, которая, по мнению автора, противоречит характеру святого. Он критикует «символизм» фильма, называя его нагромождением, которое не помогает раскрыть суть, а лишь служит инструментом для унижения истории. Особое внимание уделяется эпизоду с отливкой колокола, который автор сравнивает с советским авралом, где все держится на нахальстве и халтуре, а не на мастерстве.
Автор статьи подчеркивает, что выбор в пользу «несердечности» и акцент на мрачных сторонах бытия свидетельствуют о глубоком непонимании того, что именно составляло опору жизни русских людей того времени. Вместо созерцательного покоя и света, которые были присущи Рублеву, зритель видит лишь бесконечные дожди, грязь и бессмысленные страдания.
В «Добавлении» 1985 года Солженицын реагирует на слова самого Тарковского, который отрицал политический подтекст картины. Солженицын делает жесткий вывод: если режиссер не пытался зашифровать критику советской власти, значит, он сознательно выбрал путь очернения русской истории, что, по мнению критика, является еще более глубоким нравственным падением для художника.
