В своей книге Андрей Буровский предпринимает попытку демифологизировать события 1937 года, которые в общественном сознании прочно закрепились как символ сталинского садизма и «неоправданных» репрессий. Автор ставит под сомнение устоявшийся стереотип, согласно которому террор был лишь следствием патологической жестокости одного человека. Вместо этого он предлагает рассматривать репрессии как закономерный, пусть и болезненный, инструмент государственного управления в условиях формирования тоталитарной системы.
Буровский начинает с анализа того, как возникло советское государство, подчеркивая, что оно родилось в огне Гражданской войны и изначально было ориентировано на глобальную экспансию и радикальную переделку общества. Автор утверждает, что большевики не выбирали путь репрессий случайно — это была государственная политика, направленная на уничтожение «классовых врагов» и тех слоев населения, которые не вписывались в новую модель мира. Он проводит четкую грань между террором как инструментом власти и жестокостью, неизбежной в любой войне, подчеркивая, что именно большевики сделали террор государственной доктриной.
Особое внимание уделяется вопросу о том, кто именно был жертвой и кто — исполнителем. Буровский критикует тезис о «поголовной вине» народа, настаивая на том, что организаторами и активными исполнителями террора была лишь узкая прослойка партийных функционеров и чекистов. Он подробно разбирает структуру советского аппарата, показывая, как формировалась номенклатура и почему репрессии стали способом очистки системы от «неэффективных» или «нелояльных» элементов.
Автор также затрагивает тему «вредительства», анализируя громкие процессы конца 1920-х — начала 1930-х годов, такие как Шахтинское дело и дело «Промпартии». Он показывает, как власть использовала эти процессы для оправдания экономических провалов и поиска козлов отпущения среди старой технической интеллигенции. Буровский подчеркивает, что для Сталина и его окружения эти процессы были не только способом борьбы с оппозицией, но и инструментом дисциплинирования партийного аппарата.
В книге ставится вопрос о том, что именно привело к 1937 году. Автор приходит к выводу, что это был не случайный всплеск насилия, а логическое завершение процесса формирования мобилизационной экономики и тоталитарного контроля. Сталин, по мнению Буровского, был не просто продолжателем ленинского курса, а прагматиком, который сумел превратить хаотичный революционный террор в отлаженную государственную машину. Финал книги подводит читателя к мысли, что трагедия 1937 года была неизбежным следствием выбора, сделанного страной в 1917 году, и что альтернативы, предлагаемые оппонентами Сталина, вряд ли привели бы к более гуманному результату.
