Книга Арона Яковлевича Гуревича «История историка» — это глубокое и честное повествование о судьбе интеллектуала в советской системе. Автор не пытается создать парадный портрет эпохи, а вместо этого предлагает читателю погрузиться в «кухню» исторической науки, где за сухими формулировками и академическими дискуссиями скрывались драмы людей, борьба за научную истину и попытки сохранить достоинство в условиях жесткого идеологического давления.
Гуревич подробно описывает атмосферу истфака МГУ в середине 1940-х годов, воссоздавая портреты своих учителей — выдающихся ученых, таких как Е. А. Косминский и А. И. Неусыхин. Он показывает, как эти люди, сформированные дореволюционной культурой, пытались передать свои знания новому поколению, несмотря на постоянный страх и необходимость идти на компромиссы с режимом. Автор не идеализирует своих наставников, признавая их человеческие слабости и вынужденную конформистскую позицию, но подчеркивает их масштаб как исследователей.
Особое место в книге занимает тема «разгрома науки» — кампании против «безродных космополитов» и борьбы с «буржуазными» методами в медиевистике. Гуревич, будучи свидетелем этих событий, описывает, как карьеристы и идеологические функционеры уничтожали научные школы, подменяя реальные исследования политическими обвинениями. Он откровенно рассказывает о том, как это ломало судьбы людей и приводило к деградации исторического знания, когда вместо поиска истины ученые были вынуждены заниматься «раскраской контурных карт» в рамках заданных идеологических схем.
Важной частью повествования становится личный путь автора к «новой истории». Гуревич описывает свой переход от узкой социально-экономической проблематики к изучению ментальности и культуры. Он рассказывает о том, как, работая в изоляции от мировой науки, он интуитивно нащупывал подходы, которые позже стали основой исторической антропологии. Автор делится своими размышлениями о роли интуиции, о значении междисциплинарного подхода и о том, как важно для историка выйти за пределы привычных догм.
Книга также затрагивает бытовую сторону жизни советского интеллигента: от тягот коммунального быта и «ссылки» в провинциальный пединститут до общения с коллегами и друзьями. Гуревич не боится быть субъективным, его мемуары пронизаны иронией, горечью и глубоким уважением к тем, кто, несмотря ни на что, оставался верен науке. Финал книги — это размышление о свободе творчества, о том, как менялось историческое сознание в эпоху «оттепели» и почему даже в условиях относительной свободы историк должен сохранять критическую дистанцию по отношению к любой догме.
