Книга представляет собой междисциплинарное исследование советской материальной культуры, рассматривая вещи не как пассивные декорации, а как активных посредников между государством, обществом и человеком. Авторы сборника, опираясь на современные философские концепции, включая акторно-сетевую теорию и плоскую онтологию, ставят под сомнение антропоцентричный подход к истории. Они анализируют, как советская власть пыталась материализовать свои идеологические установки через инфраструктурные проекты, бытовые предметы и ритуалы.
В центре внимания — уникальная вещественная система СССР, ограниченная товарным дефицитом и жестким идеологическим контролем. Исследователи прослеживают путь вещей от «товарищей», призванных эмансипировать человека, до объектов, закрепляющих гражданские ритуалы. Особое место уделено «материальному повороту» в изучении советского прошлого: авторы показывают, как архитектура, дизайн, мода и даже водочные этикетки становились инструментами формирования социально значимых потребностей и воспитания «нового человека».
В сборнике подробно разбираются конкретные кейсы, такие как история советской электрификации, где технические проекты — от сельских электростанций до электротрактора — выступали символами утопического будущего. Отдельные главы посвящены сложным вопросам оборота оружия в городской инфраструктуре 1920–1930-х годов, становлению фотоаппаратостроения как способа медиатизации общества и анализу выборов через материальность бюллетеня и урны. Авторы также исследуют феномен капсул времени и самодельных игр, которые служили элементами гражданских ритуалов, укреплявших идентичность.
Книга фиксирует и современный интерес к советской материальности, проявляющийся в росте числа музеев-магазинов и субкультур реставраторов. Авторы призывают видеть в вещах «материю фактов», которая позволяет по-новому интерпретировать историю. Сборник не претендует на окончательный ответ, но задает вектор для дальнейшего анализа того, как материальный мир позднего социализма сопротивлялся рационализации и как вещи, созданные в СССР, продолжают жить в музеях, на барахолках и в современных медиа, напоминая о противоречивой природе советского проекта.
