Мережковский сопоставляет религиозные и художественные миры Льва Толстого и Фёдора Достоевского. Толстой и Достоевский для него — «противоположные близнецы»: один раскрывает жизнь через стихийную, почти языческую полноту плоти, другой — через сознание духа и христианскую веру. Их нельзя понять порознь, потому что каждый высвечивает то, чего не видит другой.
Главный вопрос книги — как соединить дух и плоть, аскетическое самоотречение и утверждение земной жизни. По мысли Мережковского, историческое христианство слишком часто превращало средство в цель: умерщвление плоти заслоняло её преображение и воскресение. Из-за этого культура, искусство и человеческая личность оказывались словно за пределами святости. Толстой, отвергая церковные таинства и культурные ценности, доводит такое отрицание до крайнего вывода — религии небытия, которую автор сближает с буддийским нигилизмом.
В «Войне и мире» Мережковский видит спор о личности и истории. Толстой изображает Наполеона самоуверенным и мелким, а Кутузова — человеком, который отказывается от личной воли и доверяется ходу событий. Но автор считает, что Толстой недооценивает силу Наполеона и не замечает религиозного напряжения в стремлении героя к всемирному единству. Так же устроен Николай Ростов: его преданность государю способна заслонить нравственное суждение — он готов исполнить приказ рубить друзей. Для Мережковского это показывает, как поклонение земной власти может подменить веру.
В центре разбора Достоевского — Раскольников, который проверяет, вправе ли «необыкновенный» человек переступить через нравственный закон. Он убивает старуху, пытаясь доказать себе, что способен стать властелином, но преступление не приносит свободы. Раскольникова мучит не только страх наказания: Мережковский видит в нём ужас перед бездной, открывшейся после отказа от веры и внутренней опоры. Его спор с собой продолжается в образах Наполеона, Сони, Порфирия и других героев, а вопрос о вине оказывается связан с вопросом о Боге.
Соня тоже переступает через себя, жертвуя собственной жизнью ради семьи. Мережковский не считает её самопожертвование достаточным ответом Раскольникову: любовь к другим, если она требует уничтожить себя, так же одностороння, как любовь к себе без оглядки на других. Ни насильственное наказание, ни покорность сами по себе не разрешают противоречия.
Выход автор находит в соединении двух начал: человек должен любить других «как себя», а себя и других — не ради владения или выгоды, а в Боге. Отсюда его формула: христианство включает не только Голгофу самоотречения, но и Вифлеем рождения личности. Толстой и Достоевский приближаются к этой тайне с разных сторон, и в их споре Мережковский ищет возможность веры, которая не проклинает ни дух, ни живую плоть.
