Бергсон начинает с привычного языка: мы говорим о более сильной боли, глубокой печали или большем усилии так, будто внутренние состояния можно измерить, как длину или вес. Но одно чувство не содержит другое, как большая величина содержит меньшую. Чтобы понять, откуда берётся ощущение «больше», философ предлагает рассмотреть, что именно меняется в переживании.
Смутное желание, превращаясь в страсть, не просто усиливается по шкале. Оно постепенно проникает в большее число мыслей и воспоминаний, окрашивает восприятие окружающего и меняет отношение человека к миру. Похожим образом устроены радость и печаль: это не прежнее чувство в увеличенном размере, а иное состояние всей внутренней жизни. Мы принимаем качественное изменение за количественное, потому что привыкли мыслить отдельными, чётко очерченными вещами.
Затем Бергсон различает два способа существования множества. В пространстве предметы стоят рядом и могут быть посчитаны. В сознании переживания часто взаимопроникают: прошлые ноты продолжают звучать в восприятии мелодии, а новый звук меняет впечатление от целой фразы. Такое непрерывное изменение он называет длительностью. Однородное время часов удобно для расчётов, но оно представляет последовательность как ряд отдельных отметок и не передаёт того, как человек действительно проживает время.
Язык и привычка закрепляют эту подмену. Мы даём чувствам общие названия, отделяем их от личной истории и начинаем считать самостоятельными причинами поступков. Так возникает образ неизменного «я», которое взвешивает отдельные мотивы, словно предметы на весах. Бергсон считает этот образ полезным для повседневной жизни, но поверхностным: глубокое чувство может выражать всю личность, а не одну изолированную её часть.
Именно поэтому автор спорит с психологическим детерминизмом. Если человек колеблется между двумя решениями, это не обязательно борьба двух готовых мотивов, каждый из которых сохраняется неизменным. Пока длится размышление, меняются и человек, и сами мотивы: они соединяются с его прошлым опытом и приобретают новый смысл. Поступок может стать выражением этой сложившейся целостности. Свободным Бергсон называет действие, в котором человек узнаёт себя целиком.
Он проверяет эту мысль вопросом о предсказании. Чтобы заранее вычислить решение Петра, философу Павлу понадобилось бы знать не только названные мотивы, но и всю личную историю Петра, включая то, как она меняет его в ходе размышления. Если Павел действительно прожил бы эту историю во всех подробностях, он оказался бы не сторонним наблюдателем, предсказывающим чужой выбор, а человеком, прошедшим тот же путь. Поэтому спор о том, могло ли после решения случиться иначе, по Бергсону, ошибочно превращает живое течение времени в заранее начерченную развилку.
Бергсон не утверждает, что каждый поступок свободен. Повседневные привычки и усвоенные реакции часто действуют почти автоматически; сильное внушение или поверхностный мотив могут заслонить личность. Степень свободы зависит от того, насколько действие выражает всё «я». Книга заканчивается защитой непосредственного самонаблюдения: чтобы понять свободу, нужно видеть внутреннюю жизнь как становление, а не как набор готовых состояний.
