В сборнике «Монстры» Дмитрий Пригов выступает как «Данте ХХ века», создавая грандиозную мифологическую картину бытия, где материальное и трансцендентное неразрывно связаны. Центральной темой тома становится категория чудовищного, которая для автора является не просто метафорой, а смысловым стержнем антропологического проекта. Пригов исследует, как тоталитарные идеологии и кризисы разрушают человеческую целостность, превращая быт в арену борьбы между «человеческим» и «сверхчеловеческим».
Автор ставит перед читателем фундаментальный вопрос: существует ли Бог и рай в мире, где божественное подменено государственным произволом? Пригов приходит к выводу, что в его универсуме рая нет, а единственным спасением от монструозности становится культура. Занятие искусством для него — это монашеская медитация, способ обрести свободу от страха смерти и тотальных идей.
Книга объединяет разнородные тексты: от квазиэпической «Тараканомахии» до сложного романа «Ренат и Дракон». Пригов использует «апофатическую катафатику» — свою версию негативного богословия, где священное молчание сменяется безудержным речевым потоком. Он показывает, что монстры — это не внешние враги, а травматическое ядро реальности, которое постоянно просачивается в обыденность.
Особое внимание уделено «новой антропологии», где биотехнологии, клонирование и виртуализация мира размывают границы между живым и мертвым, естественным и искусственным. Приговская теология — это вера в техномистицизм, где трансцендентное становится «генеральным индексом», порожденным скорее машинным разумом, чем божественным озарением.
В сборнике также ярко выражена тема «мерцательности» — стратегии художника, который постоянно отстраняется от своих масок и ролевых моделей, чтобы не быть полностью идентифицированным с ними. Финал приговского проекта — это не синтез противоположностей, а обретение универсального равновесия через столкновение полюсов. Книга приглашает читателя пройти по кругам советской преисподней, где за каждой бытовой деталью скрывается хтоническая бездна, а единственным способом удержаться на поверхности остается ритуализованная культура повседневности.
