Дерек Джармен пишет о цвете одновременно как художник, киномастер и человек, для которого зрение становится все менее надежным. «Хрома» устроена не как учебник и не как последовательная история искусства: Джармен проходит по спектру от белого и красного до синего, черного и золотого, соединяя теории, старые тексты, сведения о пигментах и собственную жизнь. Его предмет — не только то, как устроен цвет, но и то, как мы его видим, называем и наделяем значениями.
Отправная точка книги — непостоянство цвета. Оттенок зависит от освещения и соседних цветов, а слова не гарантируют одинакового восприятия. Джармен приводит наблюдение Джозефа Альберса: если пятьдесят человек услышат «красный», в их сознании возникнут пятьдесят разных красных. Сам автор вспоминает пеларгонии из детства: их алый цвет остается для него неизменным, тогда как зелень травы и голубизна итальянского неба со временем изменились. Личный опыт здесь становится способом говорить о границах общего языка.
Каждый цвет открывает свою сеть ассоциаций. Белый оказывается связан и с чистотой, и с трауром, и с властью; Джармен сопоставляет древние представления о белизне с опытом Ньютона, разложившего солнечный свет призмой. Красный соединяет любовь, кровь, революцию, насилие и политическую борьбу. Зеленый ведет от садов и весеннего обновления к яду и зависти. Такие значения не складываются в строгий словарь: один и тот же цвет может поддерживать противоположные смыслы, а история и культура меняют акценты.
Разговор о значениях все время возвращается к материальности живописи. Джармен описывает названия и свойства пигментов, их происхождение, цену, стойкость и опасность. Ультрамарин напоминает о дальних торговых путях, свинцовые белила — о риске для художника, а старые картины показывают, как краски меняются и исчезают. Из-за этого цвет нельзя свести к отвлеченной идее: он зависит от вещества, способа нанесения, времени и света.
История теорий цвета предстает спором наблюдений и авторитетов. Аристотель объяснял цвета через смесь света и тьмы, и его идеи надолго стали догмой. Леонардо опирался на собственные наблюдения за светом и тенью, а Ньютон показал, что белый свет состоит из разных цветных лучей. Джармен ценит теории, но проверяет их взглядом художника и замечает, как академические объяснения могут заслонить живой опыт. В главах об искусстве он вспоминает средневековые витражи и рукописи, Возрождение и модернистов, прослеживая, как менялись художественные возможности цвета.
В личных фрагментах книга становится свидетельством болезни и утраты зрения. Джармен пишет о больнице, лечении и друзьях, умирающих от СПИДа; синева в этих страницах связана и с бесконечностью, и с памятью, и с болью. Он не отделяет размышления о цвете от телесного опыта: зрение — не нейтральный инструмент, а часть жизни, уязвимая перед болезнью и временем.
Поэтому «Хрома» не предлагает окончательной системы значений и не пытается закрепить оттенки на странице. Джармен сомневается, что фотография способна сохранить цвет: печатное изображение может не передать тот оттенок, который видел автор. Его книга оставляет читателю пространство собственного восприятия. Цвет здесь одновременно вещество, история, чувство и ускользающее впечатление, которое меняется вместе с окружающим миром и смотрящим человеком.