Книга Ирины Каспэ — это попытка переосмыслить позднесоветский опыт не через привычные теории тоталитаризма, а через антропологическую оптику. Автор задается вопросом: как функционировала культура СССР в период с 1950-х по 1980-е годы, когда официальные идеологические догмы уже не обладали прежней силой, а реальность требовала новых способов осмысления? Каспэ фокусируется на понятии «утопического восприятия», рассматривая его не как наивную мечту о будущем, а как специфический культурный навык, позволявший людям ориентироваться в «изоляционистской» среде позднего социализма.
Основная проблема, которую ставит автор, — это утрата контакта с реальностью. В эпоху, когда официальный дискурс подменял жизнь нормативными конструкциями, люди вырабатывали стратегии избегания, уклонения и «ускользания». Каспэ анализирует, как в этом контексте утопия перестала быть инструментом социального проектирования и превратилась в своего рода экзистенциальное убежище. Она исследует, как через утопические нарративы — будь то научная фантастика, мелодраматические фильмы или публицистика — решались предельные вопросы: страх смерти, кризис мотивации и поиск смысла жизни в секулярном, но идеологически нагруженном обществе.
Автор подробно разбирает, как менялось отношение к утопии: от ее вытеснения в 1930-е до легализации и «сдержанной благожелательности» периода оттепели. Каспэ показывает, что утопия в СССР никогда не была монолитной. Она постоянно отодвигалась, отстранялась, но оставалась где-то рядом, выполняя функцию «резервного пространства» на когнитивной карте культуры. Для интеллигенции того времени утопия становилась языком, на котором можно было говорить о вещах, невыразимых в рамках официального языка власти.
Ключевая фигура исследования — субъект, который совершает выбор в условиях, когда пространство персональной воли подавлено стремлением к контролю. Каспэ не пытается деконструировать советское прошлое как историю сплошного насилия или утраты реальности. Напротив, она стремится удержать этическое измерение темы, переводя интуиции советских людей на аналитический язык. Она анализирует, как «смысл жизни» превращался в потребность, которую можно было обрести или утратить, и как в этой точке утопия пересекалась с личным экзистенциальным поиском.
В книге исследуются «места памяти» и городские публичные практики, которые работали с экзистенциальной проблематикой. Автор показывает, что позднесоветская культура была пронизана аффектом «прощания с тем, чего никогда не было». Это элегическое настроение, пронизывающее последние десятилетия социализма, стало базовым навыком социальной адаптации. Книга подводит к выводу, что утопия в СССР была не столько проектом будущего, сколько способом присутствия в настоящем, попыткой примирить человека с конечностью его бытия в мире, где «общество» было единственным доступным знаменем.
