Историческая Саломея известна прежде всего как дочь Иродиады, попросившая у Ирода Антипы голову Иоанна Крестителя. Но в Евангелиях ее имя не названо, а у историка Иосифа Флавия нет ни танца, ни участия женщин в казни. Розина Нежинская начинает исследование с вопроса: как краткий и сомнительный эпизод превратился в многовековой миф о роковой обольстительнице?
Сопоставляя источники, автор отмечает противоречия в возрасте и родственных связях Саломеи и сомневается, что юная принцесса могла танцевать на публичном пиру. Политическая обстановка делает более вероятным, что Ирод сам хотел устранить Иоанна: проповедь Крестителя могла вызвать волнения и угрожала власти правителя. По версии Нежинской, евангельский рассказ мог использовать знакомый античный сюжет о казни пленника на пиру, а ответственность за смерть пророка перенести с правителя на двух женщин.
В раннехристианской традиции Саломея и Иродиада стали отрицательными примерами, подкреплявшими представление о женщине как источнике соблазна и зла. Церковные авторы дополняли рассказ вымышленными подробностями, а изображения танца служили нравственным уроком. Со временем художники стали придавать Саломее самостоятельные черты: у Рогира ван дер Вейдена она отворачивается от головы пророка, а в произведениях Возрождения ее красота выходит на первый план.
Вторая часть книги исследует, как художники использовали сюжет для рассказа о себе. Тициан, Эмиль Бернар и Гюстав Моро придавали собственные черты Иоанну Крестителю, а Саломея становилась образом возлюбленной, личного опыта или противника художника. Нежинская рассматривает эти картины как скрытые автопортреты и связывает их символику с взглядами авторов на любовь, творчество и признание.
Отдельные главы посвящены тому, как Саломея меняется в литературе и музыке. Флобер соединяет в образе танца средневековую иконографию и впечатления от египетских танцовщиц. Уайльд превращает героиню в сложную, своевольную фигуру, а ее желание поцеловать Иоанна — в центральный конфликт пьесы. В опере Рихарда Штрауса музыка делает этот образ трагическим и многомерным.
Особенно важен для Нежинской XIX век: на фоне роста женской независимости Саломею все чаще изображали как опасную красавицу, губительницу мужчин и угрозу общественному порядку. Образ отражал страхи и предубеждения эпохи, включая расовые стереотипы. Автор показывает, как произведения искусства и литературы не просто повторяли миф, но придавали ему новые смыслы.
Прослеживая путь от библейского эпизода до пьесы Уайльда и оперы Штрауса, Нежинская показывает, как общество создает фигуры врагов и возлагает на них свои тревоги. Саломея становится примером того, как культурная репутация может отделиться от исторического человека и жить собственной жизнью.