Крылов рассматривает Россию начала двухтысячных как общество, уже завершившее переходный период. По его мысли, сложившийся порядок устойчив не потому, что решены противоречия, а потому, что основные процессы обрели собственную логику. Чтобы объяснить эту систему, автор исследует прежде всего отношения внутри власти и её опору на административные структуры.
Одним из ключевых институтов он считает «Единую Россию», которую описывает как партию начальников. В отличие от КПСС, готовившей будущих руководителей и объединявшей тех, кто не поднялся по карьерной лестнице, новая партия, по Крылову, собирает людей, уже занимающих должности. Мелкие чиновники при этом действуют не только по указанию сверху: они, как утверждает автор, понимают общие интересы начальства и защищают их на местах.
С этой моделью связаны силовые ведомства и молодёжное движение «Наши». Крылов трактует силовика как начальника, располагающего оружием, а молодёжную организацию — как обслуживающую структуру, которой могут поручить массовые акции. Официальную идеологию режима он видит в государственном «антифашизме»: по его оценке, это понятие используют, чтобы заранее связывать русский национализм с угрозой и ограничивать возможность говорить о национальных интересах.
В эссе о выборах автор ищет в них функцию, отличную от свободного выбора курса. Он предполагает, что выборная процедура помогает правящему классу менять первых лиц по установленному порядку, сохраняя их влияние после ухода с должности. Отсюда его тревога по поводу продления президентских сроков: редкая политическая жизнь, считает Крылов, ослабляет способность общества разбираться в кризисах и делает его уязвимым для демагогии.
Другие тексты посвящены общественным привычкам. Размышляя о терактах, автор оспаривает образ «непричастного» обывателя: отказ от участия в общих делах, по его мнению, не избавляет человека от последствий политики. В эссе о «синдроме россиянина» он описывает страх перед коллективным наказанием и привычку обвинять жертву, чтобы не навлечь беду на себя. Выходом он называет хотя бы отказ повторять оправдания насилия.
Крылов также разбирает, как интерпретация прошлого становится политическим инструментом. В рассуждении о голоде начала тридцатых он отделяет факт массовой гибели людей от позднейших объяснений её причин и целей. В эссе о Ленине и Сталине он связывает их популярность с тем, как была представлена российская история: если всё прежнее объявлено ничтожным, лидеры, создавшие сверхдержаву, выглядят особенно великими. Память о Победе, утверждает автор, тоже нельзя сводить к государственному ритуалу.
Общий ход книги — спор с привычными объяснениями российской политики и общественной пассивности. Крылов предлагает рассматривать выборы, институты, исторические мифы и повседневное поведение как части единой системы отношений власти и общества. Его выводы полемичны и отражают националистическую позицию автора; тексты оставляют читателю вопрос, может ли общество выйти из привычки к покорности и заново определить своё отношение к политике и собственной истории.
