Исследование Павла Арсеньева посвящено одному из самых радикальных периодов в истории советской культуры — эпохе 1920-х годов, когда литература стремилась выйти за пределы художественного вымысла. В центре внимания находится фигура Сергея Третьякова, чья деятельность стала мостом между футуристической заумью и идеологией производственного искусства. Автор подробно разбирает, как литература факта пыталась переосмыслить роль писателя, превращая его из создателя иллюзорных миров в «оперирующего» специалиста, работающего с документальным материалом.
Арсеньев прослеживает эволюцию Третьякова через три ключевых этапа: от «производственной лирики» и психотехнических театральных экспериментов до газетной фактографии, ставшей, по мнению автора, новым советским эпосом. Книга ставит вопрос о том, как менялись инструменты работы с реальностью: от семиотических игр к психофизиологии восприятия и, наконец, к медиаанализу. Автор показывает, как литература факта пыталась преодолеть разрыв между искусством и жизнью, отказываясь от традиционных жанров в пользу прямого взаимодействия с действительностью.
Особое место в монографии занимает анализ влияния идей Третьякова на европейский левый авангард, в частности на Вальтера Беньямина и Бертольта Брехта. Арсеньев демонстрирует, как эти идеи резонировали с международными дискуссиями о трансформации производственных отношений в искусстве, где монтаж становился главным средством борьбы против тотализации культуры. Книга также рассматривает «послежитие» фактографии, находя её отголоски в «новой прозе» Варлама Шаламова, что позволяет увидеть в этом проекте не просто исторический эпизод, а важный этап в истории литературного позитивизма.
Автор, будучи сам практикующим поэтом и исследователем, предлагает взгляд на историю литературы не как на смену стилей, а как на материально-техническую историю письма. Он анализирует, как новые технологии — от фотографии до радио — диктовали писателям новые способы организации материала и взаимодействия с аудиторией. Исследование Арсеньева — это детальный разбор того, как литература пыталась стать «производством», где писатель выступает скорее как инженер или техник, а текст — как инструмент для преобразования социального сознания.
Финал книги подводит читателя к мысли, что проект литературного позитивизма, несмотря на свою трагическую судьбу в условиях сталинского соцреализма, оставил глубокий след в теории и практике XX века. Это не просто академический труд, а живая реконструкция интеллектуального поиска, который остается актуальным и сегодня, когда вопрос о границах между документом и вымыслом вновь становится центральным для культуры.
