Шахматы в СССР были редкой областью, где личное мастерство могло принести свободу самовыражения, достаток и поездки за границу. Но именно международный престиж шахмат сделал ведущих игроков важными для государства. По версии авторов, КГБ стремился направлять спортивную жизнь и использовать гроссмейстеров для пропаганды советской системы.
Основной очерк Владимира Попова и Юрия Фельштинского описывает работу КГБ среди спортсменов и шахматистов изнутри. Попов, бывший офицер ведомства, приводит сведения о слежке, агентуре, прослушивании и давлении на тех, кого считали политически ненадежными. Шахматные поездки, приглашения на турниры и даже возможность продолжать карьеру зависели от решений спортивных чиновников и органов безопасности.
Особое место занимает противостояние Виктора Корчного и Анатолия Карпова. После того как Корчной попросил убежища за границей, советская пресса объявила его предателем, а его сына Игоря призвали в армию, а затем посадили в тюрьму. Карпов, которому авторы приписывают сотрудничество с КГБ, получал поддержку системы в матчах за мировую корону. Борьба шла не только за доской: на нее влияли дипломатические переговоры, пропаганда и решения чиновников.
В отдельной линии показана судьба Бориса Гулько и его жены Анны Ахшарумовой. Они отказались подписать письмо против Корчного и добивались права эмигрировать. Гулько лишали стипендии, отстраняли от турниров, за супругами следили и прослушивали их квартиру. Когда они публично выступили в защиту Корчного и провели голодовки, давление усилилось. Их история раскрывает механизм контроля: власти могли ограничить работу шахматиста и его поездки, чтобы лишить его профессиональной опоры и сдержать протест.
В книге также рассказано о Борисе Спасском, Гарри Каспарове, Михаиле Тале и других игроках, чьи отношения с властью складывались по-разному. Одни шли на компромиссы ради возможности играть, другие сопротивлялись или пытались уехать. Истории показывают, что даже лояльность не гарантировала защиты, а шахматная карьера нередко зависела от личных решений людей, далеких от самой игры.
Вторую часть составляют воспоминания Гулько о его семилетней борьбе за выезд. Он описывает жизнь отказников, публичные акции, встречи с диссидентами и то, как шахматное сообщество становилось пространством солидарности и давления одновременно. Его свидетельство дополняет документальный очерк личным опытом: за сообщениями о разработках КГБ стоят конкретные семьи, отнятая работа, тревога за близких и необходимость снова и снова отстаивать право уехать.
Книга не сводит все шахматные результаты к вмешательству спецслужб, но показывает, как государственная опека могла менять условия соревнования и судьбы участников. Истории героев ведут к разным исходам: одни добивались эмиграции, другие сохраняли место внутри системы, а соперничество на шахматной доске продолжалось на фоне политической борьбы.