Адам Мюллер начинает с парадокса: немецкая литература богата, но долго оставалась «немой». Наука обращалась к условным знакам, а не к живому собеседнику; поэзию читали про себя, и народ не слышал её голос. В высших кругах общественной жизни немецкий язык уступал место французскому, важные решения принимали письменно, а разобщённой стране недоставало общей публики, которая могла бы слушать и отвечать. Для Мюллера это не изъян самого языка, а следствие общественных условий.
Красноречие он определяет через разговор. Оратор не добивается победы простым давлением на слушателя: ему нужно услышать возражение и понять противника изнутри. Поэтому в настоящей речи «говорят двое» — сам оратор и его оппонент, а над ними действует общее представление об истине и справедливости. Если в речи нет сильнейших доводов другой стороны, убеждение ещё не состоялось.
Даже похвала, считает Мюллер, становится справедливой лишь тогда, когда умеет назвать ограничения и признать возражения. Для разговора необходимы и различие собеседников, и связь между ними. Если люди во всём одинаковы, спорить не о чем; если у них нет общей почвы, спор распадается. Мюллер объясняет эту связь через музыкальную гармонию: голоса могут расходиться и звучать по-разному, пока их удерживает общий тон.
Так он описывает французское общество и британский парламент, где спор партий опирался на общие нравственные или государственные основания. Германия, напротив, казалась ему разобщённым хором без общего звучания. Слушание для него — не пассивное молчание. Внимание, взгляд, дыхание и даже тишина зала влияют на говорящего и помогают ему найти нужные слова.
Именно поэтому Мюллер приводит историю Эдмунда Бёрка и Чарльза Фокса. В парламенте Бёрк говорил о последствиях Французской революции и о разрыве с другом, который её поддерживал. Когда Фокс тихо сказал, что это не разрушит их дружбу, Бёрк ответил: «Этой дружбе пришёл конец». Зал замер, Фокс не смог продолжить, и заседание закрыли.
Для Мюллера этот эпизод показывает: воздействие речи рождается не только из заранее приготовленных фраз, но и из ответа слушателя в решающую минуту. Отсюда Мюллер выводит особое значение произнесения. Письменный текст не сохраняет интонацию, ситуацию и взаимное напряжение голосов; готовая речь может оказаться неуместной, когда встречается с живой аудиторией. Ораторское искусство начинается с воспитания голоса и слуха, а не с упражнений в стиле.
Письмо и печать, утверждает автор, полезны, когда поддерживают уже совершившееся действие и обращение к современникам, но не могут сами заменить разговор. Поэзия и красноречие связаны, но служат разным целям. Поэзия стремится к внутренней цельности и не обязана решать практическую задачу; оратор действует в конкретных обстоятельствах и отвечает за результат. Общение с поэзией, по мысли Мюллера, воспитывает вкус — чувство меры и соразмерности, которое удерживает речь от излишней пышности.
В политике это различие заметно между спокойной речью судьи и страстной речью защитника; в проповеди оратор должен понимать сомнения и земные заботы слушателя, прежде чем говорить о вере. Завершая цикл, Мюллер связывает новое красноречие с христианским представлением о «свободном служении»: слушатель может признать довод, не чувствуя себя униженным, если и оратор подчиняет себя более высокой истине. Это убеждение определяет его полемический взгляд на немецкую культуру и на устройство общества. Однако практический вывод его лекций шире: мысль становится общей и действенной, когда человек способен выразить её так, чтобы другой мог услышать, ответить и продолжить разговор.