Сборник Майкла Джиры объединяет короткую прозу и вымышленные эссе, в которых привычное чувство собственного «я» постоянно дает трещину. Тело становится чужим или проницаемым, мысли будто приходят извне, а любовь, страх и боль переживаются как силы, способные растворить границу между человеком и окружающим миром. В рассказе «Яйцо» герой ощущает внутри себя живое существо. Оно растет, наполняет его тело и сознание, а затем через него начинает проникать в жену и обещает распространиться дальше. В «Братьях» мужчина идет через пустыню к сестре или брату, с которым его связывает общая утроба и детский шифр.
Он воспринимает встречу как неизбежное воссоединение, но его путь завершается удушением спящего родственника. В «Женатом» рассказчик просыпается в чужой для себя роли: рядом жена, а его движения и повседневные действия словно принадлежат ей. Наблюдатель из окна напротив становится угрозой, и отчужденность обрывается внезапной вспышкой насилия. «Узел» развивает похожее сомнение уже как внутренний монолог: герой пытается уменьшить себя, стереть тело и ум, но физическое желание и присутствие другого человека вновь возвращают его к вопросу о существовании.
Особенно развернута история «Я — это он». Рассказчик описывает себя как отдельное сознание, которое управляет человеком изнутри. Странные импульсы приводят героя к опасным поступкам: он ест сорняки, извлекает из земли червей, а затем поджигает сад, уверенный, что муравейник повторяет устройство его разума. После отравления жена принимает случившееся за очередной запой, хотя он давно не пьет.
Любовь между супругами здесь соседствует с ощущением вторжения и потери контроля. В других текстах герои сталкиваются с катастрофой, пленом, преследованием и видениями. «Счастливая случайность» превращает несчастный случай в переживание выхода из тела; в «Выборе» бегство от окруживших героя существ становится борьбой за жизнь, хотя окружающий мир кажется все менее реальным. В «Я — это она» случайно увиденная автомобильная авария остается в сознании рассказчика как чужая трагедия, которую он постепенно присваивает и переживает как часть себя.
Вымышленные эссе дают этим сюжетам философский контекст. Джира рассуждает о сознании, сне, музыке и растворении личности, изображая «я» не замкнутой сущностью, а временным узором, сотканным из ощущений и связей с миром. Музыка в этой системе становится опытом, в котором граница между человеком и окружающим ослабевает. Однако сборник не превращает эту мысль в спокойную доктрину: близость оборачивается угрозой, единство — потерей себя, а стремление к пустоте остается тревожным и противоречивым.