В своей фундаментальной работе Ирина Паперно рассматривает самоубийство не как частный случай или медицинский диагноз, а как сложный культурный институт, через который общество осмысляет фундаментальные вопросы бытия. Автор прослеживает, как в России XIX — начала XX века самоубийство эволюционировало из маргинального явления в емкий культурный символ. В центре внимания — процесс «смыслообразования»: как литература, медицина, право и периодическая печать наделяли акт самовольной смерти метафизической значимостью.
Книга анализирует западные интеллектуальные влияния, такие как культ Вертера или идеи позитивизма, и их трансформацию на русской почве. Паперно детально исследует, как самоубийство стало «черной дырой» в ткани смысла, которую культура пыталась заполнить, превращая этот акт в лабораторию для обсуждения свободы воли, бессмертия и отношений между индивидом и обществом.
Ключевое место в исследовании отведено фигуре Достоевского. Автор показывает, как писатель выступал одновременно в ролях психолога, философа и журналиста, освещая случаи самоубийств в «Дневнике писателя». Достоевский не просто фиксировал факты, он проникал в метафизическую глубину душевного опыта, напоминая человеку эпохи атеизма о присутствии Бога и невозможности найти окончательный ответ на вопрос о смысле жизни и смерти.
Паперно анализирует предсмертные записки, газетные хроники и художественные тексты, показывая, как одни и те же слова обретали различный смысл в зависимости от дисциплинарного контекста. В работе также рассматривается эпистемологическая проблема «Кто говорит?»: как интерпретатор создает смысл, и как этот смысл, в свою очередь, формирует самого человека.
Книга опирается на широкий круг источников: от канонического права и народных верований до научных дискуссий о «социальном организме». Автор мастерски демонстрирует, что самоубийство в России стало зеркалом интеллектуальных и социальных кризисов эпохи, а попытки «научного» объяснения этого явления — будь то через статистику или патологическую анатомию — зачастую оказывались лишь новой формой мифологизации. Финал исследования подводит читателя к мысли о том, что окончательное понимание причин и смысла такого поступка едва ли доступно человеку, будь то сам самоубийца, врач или великий писатель.
