Джордж Стайнер начинает с парадокса: современный человек может считать веру в Бога пережитком, но сама способность языка создавать смысл, по мысли автора, опирается на возможность трансцендентного присутствия. Искусство для него — не просто удачная форма и не набор тем. Встречаясь со стихотворением, картиной или музыкой, мы проверяем, может ли один свободный голос обратиться к другому и получить ответ. Отсюда Стайнер критикует избыток разговоров об искусстве. В воображаемом «городе первичного» не было бы рецензий и академических толкований, зато люди читали бы, слушали и исполняли произведения сами.
Это не призыв запретить комментарий: автор признаёт его ценность. Он предлагает различать пересказ и непосредственное понимание, которое становится действием. Актёр воплощает пьесу, музыкант — партитуру, читатель вслух или наизусть усваивает стихотворение. Исполнитель рискует собой и отвечает за прочтение; его интерпретация не отделена от произведения безопасной дистанцией.
Произведения сами способны критически отвечать предшественникам. «Улисс» Джойса перечитывает «Одиссею», «Анна Каренина» вступает в спор с «Госпожой Бовари», а музыкальные транскрипции и вариации переосмысляют оригиналы средствами самой музыки. Такие отклики не просто объясняют источник: они меняют то, как мы его слышим и читаем. Поэтому Стайнер сомневается в академическом притязании на «теорию» искусства по образцу естественных наук.
Толкование нельзя окончательно подтвердить или опровергнуть экспериментом, а новые прочтения не отменяют старые так, как научная теория сменяет прежнюю. В первой части эссе автор описывает культуру, где журналистика и университетская критика множат тексты о текстах. Сиюминутный поток рецензий уравнивает серьёзное произведение с очередной новостью и подменяет личную встречу готовым мнением. Стайнер связывает эту привычку с ослаблением памяти: выученное наизусть становится частью сознания и может поддерживать внутреннюю свободу даже под цензурой, тогда как доступная запись часто остаётся чем-то внешним.
Во второй части он рассматривает кризис доверия между словом и миром. Язык способен утверждать и отрицать, строить возможные миры, но не располагает бесспорным способом доказать, что его знаки соответствуют реальности. Стайнер видит важный перелом в модернистской культуре конца девятнадцатого и начала двадцатого века: у Малларме слово отрывается от предмета, а формула Рембо «Я — это другой» расшатывает цельность говорящего «я». Деконструкция доводит сомнение до предела: смысл не закреплён раз и навсегда, а чтение может стать бесконечной цепью переосмыслений.
В заключительной части Стайнер отстаивает возможность чтения, которое признаёт неопределённость, но не превращает её в произвольную игру. Его понятие «филологии» означает учтивое и внимательное вхождение в произведение: вслушаться в слова и синтаксис, учитывать исторический контекст и не выдавать догадку за окончательную истину. Смысл рождается во встрече двух свобод — произведения, которое могло бы не возникнуть, и читателя, который волен принять его или пройти мимо. Для Стайнера такой ответ несёт нравственную ответственность и открывает вопрос о том, что делает осмысленность возможной.