Сапковский начинает с вопроса, где искать истоки фэнтези. Для него важны не только предшественники вроде Морриса или Льюиса Кэрролла, но и pulp-журналы начала двадцатого века: именно там, считает автор, возникла популярная Страна Мечты. Позже Говард создал Конана и закрепил «меч и магию», а Толкин превратил Средиземье в самостоятельный мир. Успех «Повелителя Колец» и историй о Конане показал, что фэнтези способна увлечь очень разных читателей.
Определить жанр одним признаком непросто. Сапковский высмеивает попытки объявить фэнтези детской сказкой или отмахнуться от нее как от неправдоподобной. Волшебная тыква Золушки ничуть не менее условна, чем далекое будущее научной фантастики; требование объяснять магию мутантами или пришельцами не делает вымысел автоматически серьезнее. Важнее то, как устроен придуманный мир и какую работу в нем выполняет фантастическое.
Одним из оснований жанра автор считает легенду о короле Артуре. В ней есть лишенный трона правитель, волшебный помощник, дружина и предмет, за который идет борьба. Но эта схема не обещает безоблачного финала: Артур погибает, рыцари расходятся, эпоха заканчивается. Толкин, по мысли Сапковского, использовал этот архетип и создал на его основе собственный образец. Поэтому множество поздних фэнтези повторяет знакомый путь: героя призывают в поход, собирают спутников, ведут через опасные земли к решающей битве.
Популярность жанра Сапковский объясняет и временем его расцвета. В шестидесятые и семидесятые годы читатели искали выход из мира войны, загрязнения, потребительства и отчуждения. Фэнтези предлагала воображаемое пространство, где можно было бороться с Мордором как с образом сил, угрожающих мечте и личности в реальности. Однако такое бегство у автора меланхолично: зло можно остановить в книге, но повседневный мир от этого не исчезает. Надежда на возвращение Артура соседствует с сознанием утраты.
Затем эссе обращается к коммерческому обороту жанра. Сапковский критикует бесконечные циклы, повторение одних и тех же приключений и издательские обложки, рассчитанные на читателя, которому важнее обещание мускулистых героев и эффектных сцен, чем смысл. При этом он не соглашается с критиками, будто фэнтези хуже научной фантастики только потому, что в ней есть мечи и магия. Любой жанр может быть пустым; решает не реквизит, а то, что автор с ним делает.
Особенно высоко Сапковский ставит Урсулу Ле Гуин. В «Земноморье» путешествие Геда становится внутренним поиском: столкнувшись с собственной тенью, герой побеждает, принимая двойственность своей природы. Позже история Тенар показывает, как одиночество и неполнота обретают иной смысл через отношения с другим человеком. Для Сапковского такие книги доказывают, что фэнтези способна говорить об отчуждении и взрослении, не отказываясь от магии и приключения.
Польская фэнтези, по его оценке, часто лишена общей мифологической опоры. Англоязычный читатель узнает артуровский мир как часть своей культуры, тогда как славянские мифы в Польше, считает автор, были вытеснены христианской традицией и не стали столь же живым архетипом. Поэтому простая замена эльфов на славянских духов не создает собственного жанра. В финале Сапковский связывает слабость многих местных текстов с незнанием литературной традиции и ремесла: вместо продуманной фантастики появляются «Пируги» — пародийные герои, чьи походы и жестокие сцены не складываются в убедительный мир.
