Текст начинается у могилы дочери. Рассказчик стоит рядом с внуком-сиротой на месте бывшей пашни, где когда-то копал печёную картошку. Берёзы вокруг кажутся неподвижными и тихими. Но за этой тишиной — боль от того, что родители переживают детей, и чувство вины, которое с годами только прибавляется. Пейзаж связывает семейную утрату с детством и родной землёй.
От скорби рассказчик переходит к тревоге о времени, в котором люди ожесточаются друг против друга. Он думает о злых словах, газетах и распрях, но не снимает ответственности с самих людей: Бог и природа не виноваты в том, какими мы стали. Примирение, по его мысли, начинается с памяти и признания собственной вины. Над могилой человек может на короткое время вернуться к себе — к способности смириться и не искать виноватых вокруг.
Память у Астафьева не сводится к личным воспоминаниям. Она приходит как образы, которые рассказчик не всегда может объяснить: детство, дальние страны, умершие, лесные реки и незнакомая девочка. В московскую непогоду он помогает девочке поймать крышку от бидона. Игра на ветру ненадолго возвращает обоим радость, но затем девочка пугается: она будто узнаёт в рассказчике кого-то близкого, хотя они никогда прежде не встречались.
Рассказчик видит в этой встрече связь, которая не укладывается в обычную логику. Девочка напоминает ему умерших дочерей и мать, которую он сам в детстве не знал. Так возникает его представление о памяти как о передаче любви между поколениями. Человек может ощущать родство с чужой болью, потому что в нём живёт память тех, кто любил его и был до него.
Эта мысль становится особенно тяжёлой в эпизоде о маленькой девочке, убитой во время войны. Лётчик не пощадил ребёнка и тем самым, говорит рассказчик, уничтожил собственную связь с тем, что его породило. Образ погибшей девочки соединяется с судьбами обиженных, больных и осиротевших детей. Их уязвимость заставляет рассказчика спрашивать, как взрослые допустили столько страдания и где проходит граница между наказанием и жестокостью.
Он вспоминает детей, брошенных родителями, сиротские учреждения и случаи, когда взрослые не сумели защитить собственных детей. Эти истории не дают простого объяснения чужому отчаянию и не отменяют ужаса случившегося. Они показывают, как легко уязвимые оказываются без помощи, а привычка к равнодушию превращает беду в повторяющийся порядок.
Размышляя об искусстве, Астафьев связывает его силу с умением сохранять сложность чувств и открывать человеку иной, не до конца объяснимый мир. Упрощение слова, по его мысли, обедняет и восприятие. Финал возвращает к тихому свету, который рассказчик ощущает в памяти и воображении: пока эта память жива, он может продолжать искать смысл жизни и надеяться на встречу с девочкой, являющейся ему из доброго света.
