Книга Яна Левченко — это не просто монография о русской формальной школе, а попытка понять, как литературоведение стало для Шкловского, Эйхенбаума и Тынянова способом выживания и самоопределения в катастрофическую эпоху. Автор уходит от сухих академических определений, рассматривая формализм как тип культурного поведения, где граница между научным исследованием и личной биографией намеренно стирается.
В центре внимания — петербургская ветвь ОПОЯЗа. Левченко показывает, как ранний «редукционистский» формализм, провозгласивший «литературность» главным предметом изучения, постепенно трансформировался под давлением истории. Исследователи, начинавшие с попыток создать «hardcore theory», вынуждены были искать новые формы иносказания, превращая свои монографии в «человеческие документы», а критические статьи — в инструменты кружковой коммуникации.
Особое место в книге занимает анализ стратегий Виктора Шкловского и Бориса Эйхенбаума. Автор детально разбирает, как Шкловский превращал собственную жизнь в художественный прием, используя автобиографию как метатеоретический экскурс, а Эйхенбаум, напротив, пытался выстроить свой метод через контекстуализацию и артикуляцию личного опыта. Левченко подчеркивает, что для них литература перестала быть объектом изучения, превратившись в вездесущий предмет, через который они пытались осмыслить свое место в истории.
Книга также затрагивает типологические связи формализма с «философией жизни» Анри Бергсона и Фридриха Ницше. Автор показывает, как идеи витализма, интуитивизма и романтической иронии стали мировоззренческим кодом, в котором формалисты трактовали события, вещи и тексты. Это был путь от демиургического энтузиазма к келейному разочарованию, от попыток «воскресить вещи» к элегическим поискам жанра.
Левченко мастерски демонстрирует, как формалисты-литераторы создавали новые жанровые ландшафты, где границы науки и литературы приходили в движение. Книга не дает прямых ответов на вопрос об актуальности формалистских идей сегодня, но предлагает читателю уникальный опыт «перечтения» классиков, позволяя увидеть за их теоретическими конструкциями живых людей, пытавшихся удержать смысл в мире, где история на глазах превращалась в хаос.
