Тимоти Мортон ставит вопрос о том, что значит быть человеком, и показывает, что ответ зависит от того, как люди проводят границу между собой и другими существами. Он спорит с представлением о человеке как замкнутом и самодостаточном существе: наши тела и способы жить связаны с животными, растениями, микроорганизмами и вещами. Поэтому отношения с нечеловеческим — не второстепенная тема, а часть политического вопроса о человеческом роде.
Мортон называет разрыв между человеком и нечеловеческим «Отсечением». Оно заставляет считать человеческий мир отдельным от биосферы, а природу — внешним фоном, ресурсом или объектом управления. Такая картина, по его мысли, поддерживает и другие разделения: между теми, кого признают полноценными людьми, и теми, кого оттесняют к границе человеческого. Отсечение сохраняется не только в теориях, но и в привычках, языке и устройстве общества.
Противопоставляя этому разрыву солидарность, Мортон не предлагает просто расширить круг избранных и включить туда животных. Сам образ закрытого сообщества оставляет кого-то снаружи. Солидарность, как он её понимает, начинается с признания связей, которые уже существуют: люди зависят от других форм жизни и разделяют с ними мир, хотя не могут полностью понять их опыт или свести его к человеческому.
Для объяснения этой мысли автор разбирает реакцию на убийство льва Сесила в Зимбабве в две тысячи пятнадцатом году. После того как американский стоматолог застрелил льва, люди по всему миру осудили охотника и стали выражать сочувствие животному. Министр туризма Замбии заметила, что на Западе, кажется, заботятся о львах больше, чем об африканцах. Мортон признаёт серьёзность этого возражения: общественный всплеск мог быть кратким, а внимание к харизматичному животному — заслонять людей и сложные причины охоты.
Однако автор предлагает не сводить реакцию на Сесила к жалости или модному возмущению. Жалость, замечает он, сохраняет дистанцию между тем, кто помогает, и тем, кому помогают; собственность же позволяет владельцу обращаться с животным по своему усмотрению. В массовом возмущении Мортон видит иной импульс: неприятие самого обращения с живым существом как с вещью, которой можно распоряжаться. Люди почувствовали связь со львом, хотя не могли поставить себя на его место и точно знать, что он переживал.
Из этого примера Мортон выводит, что солидарность не обязательно строится на подробном понимании другого. Она может возникнуть до эмпатии — из общей уязвимости и взаимозависимости. Человек не обязан считать льва похожим на себя, чтобы признать его самостоятельным существом и отвергнуть право превращать его в собственность. Но автор не объявляет любой массовый порыв справедливым: он отмечает его противоречия и предлагает рассматривать его как возможность для более широкой солидарности.
Дальше Мортон критикует представление, будто целое — общество, человечество или биосфера — всегда важнее отдельных существ и может оправдать их принесение в жертву. Он называет альтернативу «субцендентностью»: целое зависит от частей, но не поглощает их и не исчерпывает. Поэтому человеческий род не равен единой сущности с жёсткой границей. Он складывается из людей и их связей с нечеловеческим. Такая мысль меняет экологическую политику: речь идёт не только о сохранении среды, пригодной человеку, но и о возможности совместной жизни, где другие существа не сведены к ресурсу.