Сборник сводит воедино интервью Пелевина за несколько лет и позволяет проследить, как он говорит о себе, литературе и стремительно меняющейся России. Разговоры устроены по-разному: одни напоминают блиц с короткими шутками, другие превращаются в обстоятельные беседы о книгах, общественном устройстве и восприятии реальности. Писатель то уклоняется от прямого ответа, то неожиданно подробно объясняет, что стоит за его прозой. Одна из постоянных тем — советский опыт и его последствия. Пелевин вспоминает, как люди вступали в комсомол, не веря в официальные слова, и описывает прежнее государство как источник зла, от которого можно было внутренне отгородиться.
После распада СССР, говорит он, зло рассеялось: теперь труднее назвать его источник и отделить себя от происходящего. В интервью о «Омон Ра» он уточняет, что роман для него не о космической программе, а о внутреннем космосе советского человека — о мире идей, в котором герой живёт и ради которого готов на подвиг. Разговоры о прозе Пелевин связывает с ощущением правды. Писатель, по его словам, не обязан копировать действительность: задача — сделать выдуманную историю убедительной, чтобы она ощущалась настоящей. При этом он не начинает с готовой схемы и признаётся, что пишет «на ощупь», заранее не зная, куда приведёт текст.
Персонажи для него не отдельные модели людей, а разные точки зрения и стороны внутреннего опыта. Литература возникает не из декларации, а из самого процесса создания и из чувств, которые текст вызывает у читателя. Многие вопросы возвращаются к рекламе и медиа. В «Generation П» копирайтер Вавилен Татарский придумывает рекламные образы, а собеседники Пелевина обсуждают, как эти образы становятся частью политики и повседневности.
В дискуссии с пиарщиками писатель настаивает: общественное мнение нельзя наблюдать напрямую, человек узнаёт о нём через опросы, рейтинги и сообщения СМИ. Поэтому имидж может влиять на выбор ещё до того, как избиратель столкнётся с реальными делами политика. Его оппоненты напоминают, что решения власти видны и в конкретных вещах — например, в выплате зарплат и работе автобусов. Спор показывает границу между медийной картиной и повседневным опытом.
В интервью обсуждаются и книги, которые читатели чаще всего пытаются свести к одной метафоре. В «Жёлтой стреле» пассажиры живут в поезде, не сразу понимая, где находятся; Пелевин объясняет, что сюжет меняется вместе с пониманием героя, а поезд не следует сводить к простой аллегории жизни. В «Жизни насекомых» разные существа видят мир по-разному: молодой скарабей со временем начинает катить навозный шар, который становится его личностью и заслоняет обзор. Этот образ помогает писателю говорить о взрослении и о том, как привычные способы жить ограничивают взгляд.
Пелевин также спорит с ожиданием, что автор должен представлять поколение, религию или литературное направление. Он не хочет быть гуру и отделяет писательство от литературной карьеры: важна работа над книгой, а не принадлежность к кругу. Его ответы часто ироничны, но за ними остаются серьёзные вопросы — кто формирует наши представления, насколько мы управляем собственной жизнью и можно ли выйти за пределы навязанной картины мира. Вместе интервью дают портрет писателя, который охотнее раскрывает устройство своих идей, чем собственную биографию.
